vchilka.in.ua 1 2 3
И. Еаманинъ.


Этнографическое Обозрѣніе. Изданіе этнограф, отдлла Импер. Общ. любителей естествознанья, антропологіи и зтнографіи, состоящаю при москов. университетѣ. ІІодъ ред. Н. А. Янчука. Книги XI и XII.

(1891, <Ж 4 и 1892, № 1).

Въ настоящей книжкѣ нашего журнала мы даемъ отзывъ только о двухъ номерахъ «Этногр. Обозрѣнія», а не о трехъ, какъ то можно было бы ожидать, въ виду того, что второй номеръ этого изданія за текущій годъ сгорѣлъ весной во время бывшаго пожара въ типо- графіи Девенсона въ Москвѣ и можетъ быть возобновленъ издателями только при выпускѣ третьяго номера уже осенью.

Предлежащія книжки заключаютъ въ себѣ не мало интереснаго но южно-русской этнографіи. Въ этомъ отношеніи выдающееся мѣсто въ названныхъ книжкахъ принадлежать статьѣ галицкаго писателя г. В. Охрим :вича подъ заглавіемъ иЯначеніе малорусскихъ свадебныхъ обрядовъ и пѣсенъ въ исторіи эволюціи семьи>. Хотя, вообще говоря, малорусской свадьбѣ посчастливилось въ нашей этнографической лв- тературѣ, такъ какъ обрядъ этотъ со всѣми подробностями былъ за- ппсанъ этнографами—собирателями много разъ въ разныхъ кон- Цахъ южно-русскаго края и подвергся значительной научной обра- боткѣ со стороны такихъ литературныхъ дѣятелей въ области этнографін, какъ Костомаровъ, Янчукъ, Сумцовъ и др., тѣмъ

не менѣе г. Охримовичъ умѣлъ сдѣлать свою работу по дан­ному сюжету въ высшей степени интересной, обрати въ въ ней вни- маніе на такую сторону дѣла, которая его предшественниками была мало затронута. Онъ слѣдитъ въ свадебномъ матеріалѣ за всѣми чертами, свидѣтельствующими о существовали въ предѣлахъ мало- русской семьи матріархата и на основаніи добытыхъ такпмъ обра- зомъ данныхъ сблвжаетъ развитіе семьи у васъ съ развитіемъ ея у другихъ яндо-европейскихъ народностей и у остальныхъ рассъ. Исход­ными положеніями г. Охримовича въ его изслѣдованіи являются слѣ- дующія заключенія о развитіи семейныхъ отношеній, извлеченные имъ изъ работъ евроиейскихъ ученыхъ Бахофена, Моргана, Макъ- Лениана, Жиро Телона, Даргуна и мн. др. «Моногамія, читаемъ у г. Охримовича, со всѣми ея основными признаками—только времен­ная форма семьи и брака; ей предшествовали, а равно могутъ и смѣ- нить ее другія формы. Первобытный же формы семьи и брака, нредшествовавшія моногаміи, какъ безпорядочное сожительство, кро- восмѣсительство, пуналюанская (<своиста>) семья, основывались на поліандріи (многомужествѣ) и нолигаміи (многоженствѣ): цѣлой груп- нѣ женщинъ соотвѣтствовала такая же группа общихъ мужей. Оче­видно, что при такомъ устройствѣ отцовство (отцевская власть, раіегпііаз) не могло имѣть никакого значенія; гдѣ не было посто­янней), всѣми иризнаннаго мужа, тамъ не могло быть опредѣленнаго общепризнан наго отца. Зато материнство имѣло большое значеніе: только тѣ считались кровными родственниками, у которыхъ была общая мать, бабушка по матери, ирабабушка и т. д. Только дѣти отъ одной общей матери считались братьями и сестрами, дѣти же одного отца—чужими и могли вступать въ бракъ между собою; сло- вомъ, норядокъ родства шелъ ио женской лвніи. Согласно съ этиыъ и система названій родства, родовое устройство, половая организація, запрещеніе брака, право наслѣдованіявсѣ эти семейныя и обще- ственныя начала основывались на родствѣ по женской ливіи. Дѣти причислялись къ роду матери, но не отца; дѣти наслѣдовали по ма­тери имя, семейныя божества и имущество, но не могли наслѣдо- вать по отцу. Такъ какъ отецъ и мужъ не могли имѣть тогда ника­кого значенія, то о власти мужа и отца, о подчиненности жены не могло быть и рѣчи. Въ замѣнъ этого братъ и дядя были ближай­шими родственниками каждой женщины: они замѣняли ей отца и мужа, заботились о ней, о ея дѣтяхъ, защищали пхъ. Мужчины со­ставляли главную продуктивную силу, однако каждый изъ нихъ ра-


боталъ не на своихъ дѣтей, а на своихъ сестеръ а нлемяннпцъ, сестры и племянницы наслѣдовали иослѣ нихъ, Женщины имѣли рѣшающій голосъ въ семейныхъ дѣлахъ; они принимали также уча­стие въ общественныхъ собраніяхъ и вообще въ дѣлахъ обществен- ныхъ. Такое устройство въ соціологіи принято называть матріар- халънымъ въ противоположность позднѣйшему—патріархальному.»

Въ изслѣдованіи своемъ относительно проявленій матріархата въ малорусской семьѣ г. Охримовичъ лаетъ слѣдующія заключенія: 1) Въ пѣсняхъ мать продаетъ дочь зам/жъ; матери, а не отцу до­стаются подарки въ качествѣ платы за невѣсту. 2) Мать получаетъ благодарность за выданную дочь. 3) Старшинство матери сказывается и при расчесываніа косы, положеніи вѣнка и иныхъ родственныхъ обрядахъ. 4) Мать воспитательница дочери; въ обрядахъ, напомнна- ющихъ умыканіе (КаиЪеЬе) мать одна, а не отецъ, защищаетъ дочь- невѣсту отъ наѣздниковъ-бояръ, ыать, а не отецъ, отправляется въ погоню за увезенной дочерью. 5) При женитьбѣ сына гостинецъ («балець») за воспитаніе его достается только матери. Мать, отправ­ляющая сына на войну и научающая его, чтобы «наиередъ війска не вырывався, а позадъ війська не зоставався»—это одииъ изъ обык- новеннѣйшихъ образовъ въ малорусскихъ колядкахъ. Наоборотъ, отецъ, научающій сына при отправленііа его на войну,—это образъ въ древнѣйшёй малорусской поэзіи или совсѣмъ неизвѣстный и не­бывалый, или во всякомъ случаѣ исключительный. 6) Мать самосо- стоятельная хозяйка дома (господыня); мать—старшая жрица; мать — самостоятельная собственница имущества. Авторъ имѣетъ при этомъ въ виду встрѣчу молодыхъ матерью, благословеніе ею молодой хлѣ- бомъ и солью, одариваніе ею зятя. 7) Для жениха невѣста является женою, для свекра—невѣсткою, а для свекрови—слугою, невольни­цею. 8) Кромѣ свадебной матери, есть еще одинъ очень важный свидѣтель матріархальнаго времени; это свадебный братъ, именно братъ невѣсты. Въ матріархальныя времена права и обязанности брата по отношенію къ сестрѣ и ея дѣтямъ были приблизительно таковы, какъ въ настоящее время права и обязанности мужа но от- ношенію къ женѣ и дѣтямъ. Громадное значеніе брата, именно бра­та невѣсты, въ малорусскомъ свадебномъ ритуалѣ сильно напоми- наетъ эти отдаленный матріархальныя времена и въ нихъ только находитъ свое объясненіе. Наиболѣе сильно и выразительно замѣ- чается оно въ двухъ очень важиыхъ и распространенныхъ обрядахъ: въ выкупѣ невѣсты и расплетаніи косы невѣсты. То, что теперь осталось лишь обрадомъ, когда-то было жизненной правдой, и то, что теперь составляетъ свадебную драму, было драмою жизни. А было все эго правдою и жизненною драмою именно во времена же­нитьбы черезъ умыканіе (КаиЪеІіе) и покуику (КаиГеІіе). Оба эти періода отразились въ обрядѣ выкупа очень вѣрно и наглядно, и именно въ томъ иорядкѣ, въ какомъ смѣняли они другъ друга въ своемъ историческомъ развитіи. Дружно и бояре сначала силою хотятъ взять невѣсту, а братъ защищаетъ ее: это намекъ на умы- каніе невѣсты. Потомъ дружко п бояре покупаютъ невѣсту, а братъ торгуется и продаетъ ее: это отголосокъ періода купли невѣстъ. По­чему важнѣйгаая и труднѣйшая обязанность (братъ грудью защи­щаетъ невѣсту) и наибольшее право (братъ продаетъ невѣсту, какъ свою собственность) принадлежите брату, а не отцу или кому дру­гому, это мотивируютъ подруги невѣсты. Братъ, по ихъ словамъ, сестру свою «не рикъ, не два годувавъ, тай не тры одягавъ» и т. п.

Разрушеніе матріархата, по утвержденію г. Охримовича, заклю­чалось уже въ обрядахъ умыканія и купли невѣстъ. Умыкавшій и иокупавшій становился мало по малу главою женщины, а затѣмъ и семьи. Отсюда слѣдуегъ вести поэтому начало патріархата. Само со­бою, подъ вліяніемъ новыхъ жизненпыхъ условій и въ обрядахъ сва- дебныхъ должны были происходить соотвѣтственныя измѣненія. Г. Охримовичъ этимъ объясняетъ, что въ нѣкоторыхъ малорусскихъ мѣстностяхъ въ свадебныхъ обрядахъ играетъ большую роль отецъ, чѣмъ мать, и вообще мужчины большую роль, чѣмъ женщины. Но сводя статистику пѣсенъ съ преобладаніемъ матери надъ отцемъ и противоноложныхъ онъ приходить къ заключенію, что первыхъ без- конечно больше. «Гдѣ отецъ, читаемъ затѣмъ у г. Охримовича, чи- сломъ пѣсенъ и обрядовъ беретъ перевѣсъ надъ матерью, тамъ слѣды старины очень скудны п бѣдны, тамъ весь свадебный матеріалъ со- кращенъ, урѣзанъ и такъ сказать захудалъ. Такъ, напр., въ Лолинѣ, гдѣ изъ всѣхъ мѣсгностей Галицкой Руси свадебная мать пользуется наиболышімъ почетомъ, на свадьбѣ поется 181 пѣсня, а въ Угновѣ, гдѣ изъ всѣхъ мѣстностей Галицкой Руси отецъ въ наибольшемъ уваженіи, число свадебныхъ пѣсенъ сокращается до 28 (почти до /7). Что же касается всей Галиціи, то я замѣчалъ, что въ горахъ, гдѣ всякая старина дольше сохраняется, значеніе матери и въ обрядахъ, и въ пѣсняхъ гораздо больше, чѣмъ на равнинѣ, гдѣ значеніе сва­дебной матери болѣе ураввнено съ значеніемъ отца>. <Важно также и то, замѣчаетъ г. Охримовичъ далѣе, что въ тѣхъ мѣстностяхъ, гдѣ свадебная ыать имѣетъ большое преобладаніе надъ отдемъ, тамъ и значеніе брата выстулаетъ сильнѣе и рельефнѣе, а тамъ, гдѣ боль­ше значеніа имѣетъ свадебный отецъ, значеніе брага стушевывается. Въ Буковинѣ (Купчанко), въ кобринскомъ уѣздѣ, въ Гостомлѣ кіев. у., въ Угновѣ жолковскаго у. свадебный отецъ имѣетъ большое зна- ченіе, свадебный братъ очень малое,— и тамъ очень мало остатковъ первоначальнаго семейяаго строя. Наоборотъ, въ Лолинѣ долинск. у., въ Борисполѣ переясл. у., въ Чашникахъ и Дубровкѣ лепельскаго у. и т. д. свадебная ыать п братъ имѣютъ большое значеніе — и тамъ остатковъ первоначальнаго строя семьи очень много.»


Изслѣдованіе г. Охримовича было написано первоначально но малорусски и переведено на русскій языкъ уже въ редакціи <Этногр. Обозрѣнія.» Статья производить самое пріятное впечатлѣніе не только по своему содержанію и методу работы, но и по изложенію, вполнѣ стройному, ни на минуту не дающему читателю забыть основной темы автора. Во всѣхъ этихъ отношеніяхъ данная работа г. Охримо­вича стоить въ числѣ немногихъ наиболѣе симпатичныхъ науч- ныхь галицкпхъ изслѣдованій.

Значительный интересъ въ области малорусской этнографіи представляетъ въ разбираемыхъ книжкахъ «Этногр. Обозрѣнія» и статья проф. Н. Ѳ. Сумцова сііѣсни о гостѣ Терентіи и родствен­ный имъ сказки>. Статья заключаетъ въ себѣ сводъ пѣсенъ п ска- зокъ различныхъ европейскихъ народовъ о невѣрности жены, разоб­лаченной случайнымъ благопріятелемъ обманываемаго мужа. Малорус­ской сказкой на эту тему, какъ извѣстно, воспользовался для своего <Простака> Гоголь-отецъ и для «Москаля-чаривныка» Котляревскій. Г. Сумцовъ, приведя пѣсню о гостѣ Терентіи въ ея олонецкой записи, отмѣтилъ совершенно убѣдительцо всю неосновательность заключе- нія покойнаго Безсонова, будто пѣсня эта была непремѣнно новго- родскаго происхожденія; единственнымъ поводомъ для такого заклю- ченія было наименованіе Терентія гостемъ—купцомъ. Обиліе версій данной пѣсни и распространенность ея повсюду въ Европѣ требовало иного вывода. Такой выводъ, по мнѣнію почтеннаго автора, данъ въ 1875 г. извѣстнымъ французскимъ ученыыъ Гастономъ ІІарисомъ въ брошюрѣ ъЬез сопіез огіепіаих <1апз Іа ІШёгаіиге /гапдаізе Ли тоуеп аде> (рус. перев. Шепелевпча 1886 г.). <Что касается безчи- сленныхъ сказокъ, иишетъ Гастонъ Парисъ,—ночтп всегда забавныхъ, слпшкомі часто грубыхъ, сюжетъ которыхъ хитрость и вѣроломство женщанъ, то онѣ не родились въ средневѣковомъ обществѣ, онѣ нроисходятъ изъ йндіи и нмѣютъ свой гаізоп сГёіге въ средѣ, кото* рая ихъ произвела. Отчужденіе отъ всего, что возбуждаетъ желаніе и тревожитъ душу, полное самообладаніе, боязнь мірскихъ привязанно­стей и скорбей—таковъ смыслъ буддіпской доктрины. Авторами раз- сказовъ, составленныхъ съ тѣмъ, чтобы заставить эту доктрину про­никнуть въ сердца, были иноки, очень похожіе на западныхъ, кото­рые старались внушить любовь къ безбрачію, пе столько расхвали­вая мистическую красоту дѣвственности, сколько указывая на безо- бразіе, пошлость, заботы и опасности брака. Ихъ разсказы были съ удовольствіемъ собраны западными клириками, расположенными смо- трѣть почти такъ же на брачную жизнь, и служили здѣсь, какъ и тамъ, къ отвлеченію отъ нея молодыхъ людей. Чтобы понять духъ этихъ сказокъ, нужно помнить, что онѣ были созданы въ странѣ, гдѣ женщины, лишенныя свободы, образованія, сознанія собственная) достоинства, всегда имѣли извѣстные пороки, изображеніе которыхъ, преувеличенное уже въ Индіи, могло всегда считаться въ Ввропѣ крайней каррикатурой. Благодаря злобѣ, этимъ несправедливымъ къ женщинамъ сказкамъ повезло у насъ (Франція), и онѣ иереходили, обновляясь безирестанпо, изъ поколѣнія въ поколѣніе. Наше поко- лѣніе еще повторяетъ нѣкоторыя, не принимая морали, которую онѣ проповѣдуютъ, а только ради смѣха, такъ какъ онѣ остроумны и пикантны». (19—20).

Спору нѣтъ, что такое объясненіе причинъ возникновенія ска­зокъ о невѣрности женъ весьма вѣроятно; но въ данноыъ случаѣ, по крайней мѣрѣ авторомъ разбираемой статьи, не указано никакой связи европейскихъ пѣсенъ и сказокъ интересующаго насъ содержа- нія съ буддійскимп цѣлями и стремленіями, и потому внводъ Гастона Париса о происхожденіи сказокъ про невѣрность женъ и ихъ уличе- ніе кажется столь же произвольнымъ, какъ и выводъ Безсонова, хотя онъ и болѣе интересенъ, и основанъ на большой учености.

Малорусская жизнь затронута и въ статьѣ г. А. Верхова. *На- родныя колыбельный пѣсни» (1892, № 1). Авторъ прекрасно выяс- няетъ громадное значеніе для этнографа колыбельныхъ пѣсенъ. «Кругъ предметовъ и понятій, читаемъ въ статьѣ, захватываемыхъ колыбельною пѣснею, весьма широкъ: все, что входитъ, такъ сказать, въ составъ души человѣческой, здѣсь отражается съ большею или меньшею степенью яркости». Почему это такъ—намъ уясняетъ весь склацъ нашей крестьянской жизни и съ частности положеніе въ ней женщины. «Вотъ, говорить авторъ, сидитъ мать надъ колыбелью своего дѣтища, источника ея надеждъ и упованій Сначала, будучи занята все еще хозяйственными хлопотами, она думаетъ только о томъ, какъ бы поскорѣе усыпить ребенка, прервавтаго ея работу. И она въ задумчивости затягиваетъ какой-нибудь мотивъ пѣсни. Мало- по-малу мысли ея обращаются къ ребенку. Конечно, нервымъ дол- гомъ ея при такомъ оборотѣ мыслей является необходимость позна­комить ребенка съ окружающимъ его міркомъ. Являются на сцену сначала одушевленные предметы, какъ напр, «киця», <гули> и т. п., а затѣмъ и неодушевленные, какъ колыбель. Эти пѣсни составляютъ какъ бы первый періодъ въ колыбельныхъ пѣсняхъ. Здѣсь личныя чувства матери почти незамѣтны. Отдаваясь все сильнѣе и сильнѣе своимъ мыслямъ, мать обдумываетъ и будущую судьбу малютки во всѣхъ періодахъ его жизни. Мысль все еще вертится около ребенка, но въ составъ пѣсни уже входятъ въ болѣе или менѣе значительной дозѣ чувства и побужденія матери. Это дальнѣйшая ступень къ рас- ширенію матеріала колыбельныхъ пѣсенъ. Уносясь все далѣе и далѣе волною своихъ мыслей, мать забываетъ о своихъ воспитательныхъ задачахъ и даже о дорогомъ ея сердцу малюткѣ: она входитъ въ об­ласть своихъ воспоминаній и раскрываетъ передъ нами свое міро- созерцаніе и свои духовныя сокровища. Это заключительный періодъ въ колыбельной пѣснѣ, періодъ не въ смыслѣ оиредѣленнаго срока времени, а въ смыслѣ порядка смѣняющихся душевныхъ настроеній>.


Соотвѣтственно такимъ указаннымъ тремъ періодамъ авторъ и намѣренъ разсмотрѣть этнографическій матеріалъ, представляемый колыбельными пѣснями великорусскими, малорусскими и бѣлорусскими. Въ разбираемой теперь статьѣ авторъ сосредоточиваетъ свое внима- ніе пока надъ первымъ періодомъ, т. е. надъ пѣснямп, ведущими рѣчь о мірѣ, доступномъ пониманію ребенка.

Можно было бы сказать, что авторъ вполнѣ исчерпываетъ об­рабатываемый имъ этнографическій матеріалъ, но трудно не зааѣ- тить, что работа его получила бы въ смыслѣ этнографическомъ еще большую округлость, если бы въ ней не былъ смѣшанъ матеріалъ разныхъ народностей и еслибъ напротивъ этнографическія картины послѣдовательно были извлечены изъ пѣсенъ каждой отдѣльной рус­ской народности.

Мысль о рѣзкой этнографической обособленности этихъ народ­ностей легко можетъ придти на умъ всякому, хотя бы при чтеніи разбираемыхъ книжекъ <Этногр. Обозрѣнія», заключающихъ въ себѣ между прочимъ двѣ очепь цѣнныхъ статьи по бѣлорусской этногра- фіи. Разумѣемъ статью А. Е. Груаинскаю — *Изь этноірафическихь наблюденій ѳь рѣчицкомъ уѣздѣ минской губерніи> (1891, № 4) и статью Н. Я. Никифоровскаго. <Очерки Витебской Біьлоруссіи. 1) Старцы> (1892, № 1). Обѣ статьи трактуютъ о своего рода брат- ствахъ нищихъ старцевъ, пѣніе которыхъ доставляете духовное удовлетвореніе бѣлорусскому народу. Характеристика этихъ стар­цевъ сама собой вызываетъ для сравненія образы нашихъ кобзарей и лирниковъ и напоминаете о многихъ этнографическпхъ отличіяхъ между бѣлоруссами и малоруссами. Къ тому же въ № 1 за теку- щій годъ мы находимъ еще и статью А. II. Малинки. «Прокопъ Чубы. Характеризуемый въ ней Чубъ (изъ с. Мокіевки нѣжин. у.), представляете собою не то кобзаря, не то лирника; онъ не поетъ уже думъ, какъ пѣли кобзари, но въ его бытовыхъ нѣсняхъ, часто юмористическаго содержанія, нѣтъ и слишкоыъ уличнаго, подчасъ циничнаго тона лирницкихъ пѣсенъ. Отъ него авторомъ запи­саны и приведены въ статьѣ слѣд. произведенія: «.Сонь Богородицы», «Про Еюрьш , <Чумат>, «Про мищанку», Про іХому та Ярему», <Про вдову>, <ІІро тещу». Чубъ является типичнымъ малороссомъ, мало похожпмъ на характеризуемыхъ въ предъпдущихъ статьяхъ бѣлорусскихъ иѣвцовъ Романа, крестьянина дер. Сенекой рѣчицкаго у. минской губ, Арона Заброду изъ деревни Крупейки того же уѣзда и губерніи и «Сумона (Семена) сляпого» витеб. губерніи.

Въ заключеніе не можемъ не отмѣтить окончанія статьи В. Ѳ. Миллера <Кавказско-русскія параллели» Ш. (1891, № 4). Въ данной статьѣ авторъ ищетъ въ кавказскихъ народныхъ разсказахъ параллелей нашвмъ Добрынѣ н Алешѣ Поповичу, причемъ главное вниманіе его обращено на превращеніе Добрыни въ тура чародѣй- кой Мариной и на несостоявшійся бракъ Алеши Поповича на Доб­рыниной женѣ. Въ числѣ другихъ нараллельныхъ сказаній въ дан- номъ случаѣ привлечена къ дѣлу турецкая сказка объ Ашикъ-Ке- рибѣ, <иѣвцѣ-странникѣ>. которую слышалъ Лермонтовъ на Кавказѣ. Обиліе параллелей на Кавказѣ русскимъ былиннымъ и сказочнымъ сюжетамъ авторъ объясняетъ тѣмъ, что <гигантскій горный хребетъ Кавказа, представляющій широкую труднопроходимую стѣну между двумя морями, служилъ исконп убѣжищемъ для множества народовъ, которые двигались съ востока на западъ по обѣ его стороны, по сѣвернымъ степямъ и южнымъ плоскогоріяыъ Малой Азіи, а также тѣмъ, что «и съ сѣвера, и съ юга отбившіяся съ торнаго пути пле­мена загонялись другими, болѣе сильными, въ горныя ущелья и про­живали въ нихъ вѣками, дѣлая изъ кавказскаго перешейка какой-то природный этнографическій музей.» Русскій міръ не прерывалъ сно- шеній съ этимъ міромъ и во времена хазарскаго могущества, и за- тѣмъ при существовали русскаго княженія въ Тмутаракани, и при широкомъ разливѣ на востокѣ половцевъ и др. кочевниковъ вплоть до поселенія по Кубани черноморскпхъ казаковъ, бывшихъ запорож- цевъ. При такихъ условіяхъ не удивительно, что большая часть сближеній почтеннаго автора между русскими и кавказскими сюже­тами оказываются лишенными натяжекъ и представляютъ достаточ­ную научную достовѣрность, избавляя его отъ рискованныхъ заклю- ченій, свойственныхъ многимъ другимъ фолклористамъ.


Я. ш.

Апаіесіа Ъугапііпо-гиззіса. Е&іАіі Ж. Ведеі. Реігороіі. А. МВСССХСІ.

Г. Регель, издавшій въ означенномъ сборнпкѣ нѣсколько до- кументовъ, касающихся русской исторіи, на греческомъ языкѣ, при- соединилъ къ нимъ рядъ своихъ замѣчаній и соображений въ видѣ отдѣльныхъ болѣе или менѣе обширныхъ статей. Сборпикъ этотъ составился совершенно случайно. Авторъ производилъ изысканія въ библіотекахъ и архивахъ Патмоса, Рима, Мадрида, Лондона и Москвы для византійской исторіи XII столѣтія. Ему пришла мысль выдѣлить матеріалы, касающіеся русской исторіи, и издать ихъ въ видѣ от- дѣльнаго сборника. Документы и матеріалы изданы съ дипломати­ческою точностью; статьи автора написаны на французскомъ языкѣ; оглавленіе сдѣлано по латыни. Намъ казалось-бы, что г. Регель могъ-бы съ успѣхомъ воспользоваться и языкомъ русскимъ, во пер- выхъ потому что изданные ыатеріалы имѣютъ интересъ главнымъ образомъ для историка Россіи, а не универсальный; во вторыхъ потому, что для человѣка ученаго н за границей знаніе русскаго языка яв­ляется болѣе и болѣе обязательным^ и примѣровъ такого знанія мы можемъ указать уже не мало.

Нѣкоторые документы извѣстны были давно, но г. Регель вновь помѣщаетъ пхъ въ своемъ сборникѣ въ виду того, что ему удалось найти новые варіанты. Къ числу такихъ матеріаловъ надо отнести Бандуріеву легенду о крещеніи Руси. Она была издана; ею пользо­вались русскіе ученые, но дѣло въ томъ, это эта извѣстная редакція не имѣла начала. Г. Регелю удалось найти на о—вѣ Патмосѣ въ мо- настырѣ Св. ЕвангелистаІоанна копію съ началомъ. Въ русской исто­рической наукѣ, какъ извѣстно, этой легендѣ не придается никакого вначенія. Г. Регель, сличая найденную имъ рукопись съ «Житіемъ св. Владиміра» и русскою лѣтописыо, приходитъ къ заключенію, что авторомъ этой легенды былъ не грекъ, какъ предполагали до сихъ поръ, а русскіп человѣкъ. Доводы, приводимые г. Регелемъ въ пользу своего ынѣнія, кажутся намъ вполнѣ основательными. Эту чисто сла­вянскую основу легенды взялъ уже въ готовомъ видѣ грекъ и, сое- единивъ ее съ сообіценіями греческихъ источниковъ, постарался сдѣ- лать ее въ нѣкоторыхъ мѣстахъ болѣе понятной для греческой пуб­лики, при чемъ спуталъ два разсказа о крещенін Руси—при Аскольдѣ и при Владимірѣ Св.

Весьма интересны письма іеромонаха Исидора, бывшаго впо- слѣдствіи митрополитомъ кіевскомъ. Найдены они г. Регелемъ въ ватиканской библіотекѣ, въ особомъ греческомъ кодексѣ. Особенно замѣчательны два письма къ извѣстному итальянскому гуманисту Гварино. Личность Исидора выступаетъ тутъ въ новомъ свѣтѣ. Са­мый характеръ его дѣятельности является въ новомъ видѣ. Не ма- теріальныя выгоды руководятъ Исидоромъ на Флорентійскомъ соборѣ; не былъ онъ также и тайнымъ носителемъ католическихъ убѣжденій, а былъ православнымъ, во, главнымъ образомъ, но своему образу мы­слей, по своему образованію Исидоръ является гуманистомъ. Вотъ почему для него, при всемъ его православіи, политическое положеніе Византійской имперіи, судьба его отечества, стояли выше, имѣли большую дѣну, чѣмъ всѣ догматическія разногласія между востокомъ в западомъ. Намъ кажется, что этотъ взглядъ на Исидора, устанавли­ваемый, благодаря новооткрытымъ письмаыъ, г. Регелемъ является вполнѣ правпльнымъ и единственно объективнымъ для историка.

Въ VI главѣ г. Регель подвергаетъ пересмотру старый вопросъ о происхожденіи русскихъ царскихъ регалій. Автору удалось найти въ Московскомъ Архивѣ соборное постановленіе о присвоеніи дэрскаго титула русскимъ государямъ при Иванѣ IV. Г. Регель послѣ тща- тельнаго анализа всѣхъ имѣющнхся данныхъ нришелъ къ выводу, что легенда о присылкѣ регалій Владиміру Мономаху есть позднѣйшее произведете, постепенная подтасовка фактовъ, окончательно выра­ботавшаяся ко времени Ивана IV. Анализируя самый документъ, авторъ приходитъ къ заключенію, что на этой рукописи было перво­начально нѣчто иное, чѣмъ тамъ есть: текстъ былъ подчищенъ и изыѣненъ такимъ образомъ, что получилось полное согласіе теистаБИВЛІОГРАФІЯ.


283

съ сложившейся уже къ этому времени въ Москвѣ легендой о при- сылкѣ регаліи Владиміру Мономаху; первоначально-же въ посланіи говорилось о Владимірѣ Св., которому въ дѣйствительности могли быть доставлены регаліи царями Василіемъ и Константиномъ.

О цѣломъ рядѣ интересныхъ документовъ говорить г. Регель въ VI главѣ: <Посланія греческихъ ватріарховъ въ Россію (1557— 1613)». О соборномъ посланіи константанопольскаго натріарха 1561 г. мы тотчасъ говорили. Тутъ-же разсматриваются документы такого-же характера, касающіеся учрежденія въ Россіи патріаршества; посланія александрійскаго иатріарха Мелетія Пегаса, собранные г. Регелемъ какъ въ различныхъ архивахъ заграничныхъ, такъ и находящихся въ Россіи, и извлеченные изъ ранѣе существовавшихъ изданій, и др.

Для исторіи сыутнаго времени имѣетъ, по нашему мнѣнію, огромную важность посланіе іерусалимскаго патріарха Софронія къ лже-Дмнтрію I. Не важно, конечно, что Софроній признаетъ Дмитрія истиннымъ сыномъ Ивана IV, но нельзя также соглашаться съ изда- телемъ въ томъ, будто документъ интересенъ лишь по взглядамъ, существовавшимъ на востокѣ, на обязанности русскихъ государей. Г. Регель не обратилъ вниманія на нѣкоторыя выраженія, находя- щіяся въ этомъ документѣ. Между прочимъ патріархъ пишетъ: <ёіѵ

<< предыдущая страница   следующая страница >>