vchilka.in.ua 1

ВОСПОМИНАНІЯ М. К. ЧАЛАГО >.

Экскуреія въ область искусства.

Чрезъ радъ вѣковъ художник. нодаетъ Путеводительную руку:

Искусство образѳцъ высокій въ немъ навдеіъ,

Потомство обрѣтетъ науку.

Гете.

Сближеніе съ Грудзинскимъ и чехомъ Навотнимъ зна­чительно подвинуло впередъ мое эстетическое образованіе. Предаваясь подъ ихъ вліяніемъ изученію искусствъ, я поаолнилъ весьма важный пробѣлъ въ пріобрѣтенныхъ мною въ универ­ситет познаніяхъ. Специалисты въ музыкѣ и страстные лю­бители всего изящнаго, оба мои пріятеля обладали солидными свѣдѣніями по теоріи и исторіи искусствъ. Счастливецъ Груд- зинскій, имѣя полную возможность читать въ яодлинникѣ творенія великихъ поэтовъ Германіи, Франдіи и Италіи, прошту- дировалъ и лучшія сочиненія объ искусствѣ нѣмецкихъ эстетиковъ. Навотній много путешествовалъ но Европѣ и познакомился съ художественными памятниками, какъ древняго, такъ и новаго міра, изучая ихъ не по книгамъ, а въ галлереяхъ и храмахъ, и такимъ способомъ пріобрѣлъ основательная познанія въ архитектурѣ, живоииси и скульптурѣ. Не смотря на свои 50 лѣтъ, онъ не утратилъ способности восхищаться прекрас- нынъ и передавать свои впечатлѣнія съ истинно-юношескимъ жарѳмъ, выражая свои восторги частію по-нѣмецки, частію по-


Си. „Кіевсвая Старина* 1894 г. № 6.

польски, съ нримѣсью родного своего языка. Мы часто схо­дились по вечерамъ, и наши дружескія бесѣды иногда дотяги­вались за полночь. Еъ нашему кружку присоединился было еще одинъ любитель прекраснаго, даровитый проповѣдникъ ксендзъ Остаповичъ, но такъ какъ произведеніямъ искусства онъ предпочиталъ пластику живой красоты, то скоро и отсталъ отъ насъ.

Въ самый разгаръ нашихъ восторженныхъ бесѣдъ по мѣс- течку пронесся слухъ. что, по приглашенію графа, возвра­щаясь изъ своей артистической поѣздки по Россіи, къ намъ за- ѣдетъ великій піанистъ Листъ. О концертахъ, данныхъ имъ въ обѣихъ русскихъ столицахъ, а также въ Одессѣ, Елисаветградѣ и Кіевѣ въ свое время было писано довольно, а о иребываніи виртуоза въ Немировѣ нигдѣ^не было сказано, и потому я счи­таю не лишнимъ сказать о немъ нѣсколько словъ.


Первое достоверное извѣстіе объ этомъ неожиданномъ и радостаомъ для насъ событіи сообщилъ пасторъ Брацмюллеръ:

МігаЪіІе йісіи! воскликнулъ онъ при встрѣчѣ съ Груд­зинскимъ: великій Листъ въ вашемъ маленькомъ мѣстечкѣ дастъ концертъ.

И въ самомъ дѣлѣ, можно ли было ожидать, чтобы нашъ протухлый чесночнымъ запахомъ Немировъ удостоился такой великой чести? Обитатели болыпихъ городовъ не въ состояніи понять того всеобщаго увлеченія, какимъ была объята интелли- гендія нашего захолустья. Чтобы ощутить тотъ восторгь, ка­кимъ обуяла нашъ умъ невѣроятная новость о пріѣздѣ въ Немировъ перваго піаниста въ свѣтѣ—нужно испытать на опы- тѣ всю пошлость, всю пустоту нашего прозябанья въ мѣстечкѣ, гдѣ, кромѣ жидовскихъ гешефтовъ и карточной игры по вече­рамъ, не жди ничего, заслуживающего вниманія мыслящаго человѣка.

Еще задолго до прибытія Листа, оповѣщенные объ этомъ событіи наны стали съѣзжаться чуть ли не со всѣхъ трехъ юго- западныхъ губерній. Съѣздъ былъ такъ великъ, что въ Неми- ровѣ нехватило помѣщеній; жили въ крестьянскихъ хатахъ въ предмѣстіи и въ жидовскихъ домахъ. Больше всѣхъ волновался энтузіастъ ксендзъ пробощъ. Прочитавъ въ Нетербугской газе- тѣ статью объ игрѣ Листа, гдѣ было между прочимъ сказано, что виртуозъ игралъ на двухъ рояляхъ, онъ пошелъ вездѣ тру­бить о такомъ неслыханномъ искусствѣ чародѣя. При входѣ въ концертный заль, онъ дѣйствительно усмотрѣлъ два форте- ніана, но обращенные клавитурой въ разныя стороны—и патеръ сильно сконфузился.


Въ ожиданіи прибытія артиста, мы перерыли всѣ газеты, ища вездѣ отзьгвовъ о концертахъ^ данныхъ имъ въ разныхъ городахъ Россіи и заграницей;

Счастливы мы, что живемъ въ 1842 году, писалъ за че­тыре года предъ тѣмъ нашъ русскій композиторъ Сѣровъ пос- лѣ концерта Листа въ Петербургѣ: такого чуднаго явленія свѣтъ до нынѣ не видалъ еще, и много опять пройдегъ вѣковъ, пока явится что-нибудь подобное

Мы слышали не фортепіано, мы слышали самую душу Листа, одну изъ глубочайшихъ душъ человѣческихъ, писалъ мос- ковскій профессоръ Кудрявцевъ: оттого можетъ быть и дѣй- ствіе его игры такъ раздражительно, такъ электрически дѣй- ствуетъ на нервы*.


По словамъ музыкальнаго критика Стасова, „мы никогда «ще не встрѣчались съ такой геніальностію, съ такою страш­ной демонической натурой, то носившеюся ураганом*, то раз­ливавшеюся потоками нѣжной красоты и граціи“.

Послѣ такихъ восторженннхъ отзывовъ о геніальной игрѣ Листа, болѣе чѣмъ странно было встрѣтить въ печати критику на его послѣдній въ Кіевѣ концертъ въ томъ же 1847 году, предъ пріѣздомъ въ Немировъ, нѣкоего Н. Р—на: едва ли это не единственный зоилъ между музыкальными критиками въ Россіи и за границей.

Что касается моихъ виечатлѣній, вынесенныхъ мною изъ ковцерта Листа, то я бы, конечно, не былъ въ состояніи черезъ 40 слишкомъ лѣтъ воспроизвесть ихъ, если бы у меня случай­но не ѵцѣлѣлъ отрывокъ изъ письма въ одному пріятелю:


Листъ давно уѣхалъ, а въ душѣ моей до сихъ поръ не умолйаютъ волшебные звуки его вдохновенной игры. Воображені

юне перестаетъ являться образъ величественной фигуры маэстро, его выразительное лицо, то мрачное и грозное, какъ гремучіе аккорды „Ег1кбт§’а, то вдохновенно сіяющее и умильное, какъ мелодіи Бетховена и Шуберта, то таинственно-безумное, какъ бѣшенные мотивы „Донъ-Жуана“ „Соннамбулы", то весело про­стодушное и веселое, какъ „Аѵе Магіа“ и „Серенада“ Мнѣ все чудится, что это мимолетное явлепіе въ моей жизни было ка- кимъ-то волшебнымъ сномъ, унесшимъ меня въ иной, лучшій міръ. Никогда въ жизни не испытывалъ я такого высокаго на- слажденія: словно слышалась несущаяся съ яснаго неба ангель­ская пѣснь, какая, быть мбшетъ, никогда не раздавалась сь такою полнотой и совершенствомъ въ нашей земной юдоли: я первый разъ въ жизни лидомъ къ лицу видѣлъ геніявѣнець человѣческаго бытія....

,, Да, геніальная музыка Листа проникла въ самые сокро­венные изгибы сердца, потрясла все существо мое. Отчего изъ слышанныхъ мною въ разное время артистовъ ни одинъ не взволновалъ такъ сильно души, не сталъ надолго предметомъ немолчной бесѣды, между тѣмъ какъ объ игрѣ Листа—говорить и не наговориться со всякимъ, кто сочувствуетъ прекрасному? Анализируя свое душевное настроеніе, я не иначе объясняю его, какъ въ діалогѣ ІІлатона Сократъ объясняетъ рапсоду Іону, не могшему понять, отчего онъ ни о комъ изъ поэтовъ не въ состояніи говорить такъ много, какъ о Гомерѣ? „Это потому, Іонъ, поучаетъ Сократъ, что ты говоришь о Гомерѣ по вдохно- венію, отъ самого же Гомера истекающему; если бы ты гово- рилъ о немъ по наукѣ, то могь бы и о другихъ говорить съ одинаковымъ искусствомъ: муза посылаетъ истиннымъ поэтамъ вдохновеніе, сообщаемое ими другимъ, и такъ составляется цѣпь людей вдохновенныхъ11.


Такъ объясняетъ йіѵіпиз Ріаіо устами своего учителя тай­ну могучаго дѣйсгвія геніальнаго поэта на людей, которымъ безсмертные боги отказали въ творческой силѣ, но не лишили способности воспринимать впечатлѣнія чрезъ посредство своихъ избранниковъ, являющихся къ намъ вѣками изъ другого міра.

Чтобъ, возмутивъ бѳзкрнлое желанье Въ насъ, чадахъ праха, послѣ улетѣть.

Пушкин*.

Къ цослѣднему пріѣзду Листа въ Кіевъ относится харак­терный анекдотъ. Какой-то дюжинный нѣмецкій скрипачъ, от

­правляясь въ Кіевъ на контракты, завернулъ. въ Немировъ и вздумалъ дать концертъ, но его пришли послушать всего три человѣка: Грудзинскій, Навотній и я, и то лишь потому—что по­лучили отъ него даровые билеты. Не смутившись такой неуда­чей, никому неизвѣстный скрипачъ дерзнѵлъ дать концертъ въ Кіевѣ: нанята была контрактовая зала, напечатаны афиши, заж­жены свѣчи, но увы! на концертъ явился одинъ Листъ, по приглашенію самого скрипача. Изъ состраданія къ нѣмцу, ве- ликій піанистъ пригласилъ его къ себѣ и заставилъ играть въ присутствіи своихъ гостей; затѣмъ, выбросивъ на подносъ сто­рублевую ассигнацію, любезный хозяинъ обошолъ вельможныхъ пановъ и собралъ отъ нихъ порядочную сумму въ пользу ар­тиста. Вручая ему деньги, онъ посовѣтовалъ ему никогда боль­ше не давать концертовъ.


Извѣстно, что Листъ, выручая за свои концерты громад- ныя суммы, въ тотъ же день цроигрывалъ ихъ въ карты. Въ Кіевѣ оіъ него не мало поживился студентъ Котюжинскій, а въ Немировѣ какой то сіятельный шулеръ. Деньгами онъ не до- рожилъ нисколько. Въ этомъ отношепіи геніальный піанистъ составлялъ совершенный контрастъ другому геніальному вирту- озу-скрипачу Паганини, который послѣ каждаго концерта со- биралъ свѣчные огарки и морилъ себя голодомъ.

Какъ плодъ моихъ занятій теоріей и исторіей искусствъ, бы­ла написанная мною для произнесенія на торжественномъ ак- *гѣ рѣчь „О важности эстетическаго образованія въ обществен- номъ воспиганіи юношества1*. Содержаніе этой рѣчи еще бо- лѣе убѣдило Зимовского въ непогрѣшимости составленнаго имъ обо мнѣ мнѣнія, какъ о неисправимомъ идеалистѣ-романтикѣ. Когда я прочелъ ее въ совѣтѣ и передалъ рукопись предсѣда- телю, то Е. Я—чъ поднесъ ее къ носу, понюхалъ и сказалъ:— ,,Небомъ пахнетъ“!

Такъ въ 1821 году извѣстный обскурантъ Руничъ, глумясь надъ лекціями профессоровъ Рау паха, Германа и Арсеньева, зажавши носъ. предложилъ членамъ конференціи понюхать ихъ записки. Тѣмъ не менѣе рѣчь моя послана въ округъ и при­знана „вполнѣ достойною быть произнесенною на актѣ“. Н. Т. Костырь, въ пику нашему обскуранту, написалъ цѣлую ре- дензію съ весьма лестньшъ отзывомъ о моемъ трудѣ. Хотя съ перемѣной литературныхъ взглядовъ, рѣчь моя не удовлетворите современнымъ воззрѣніямъ критики на назначеніе искусства, на мнѣ кажется, что высказанная мною въ ней мысли о важно­сти эстетическаго элемента въ дѣлѣ воспитанія не лишены зна- ченія и для настоящаго времени, по крайней мѣрѣ, какъ про- тестъ противъ господствующа го нынѣ направленія въ обще- ственномъ воспитаніи юношества. Выражаясь стихомъ Лермон­това, „мы изсушили умъ наукою безплодной“, оставляя въ пре­небрежены другія силы духа, также требующія соотвѣтственной имъ пищи. Упражняя классической гимнастикой одну память изученіемъ сухихъ формъ древнихъ языковъ, мы еще такъ не­давно пренебрегали образованіемъ сердца и развитіемъ эстети­ческаго вкуса, не оставивъ въ программахъ достаточно мѣста для занятій изящными искусствами и словесностію: два часа въ недѣлю, опредѣлявшіеся уставомъ 1871 года на изученіе такого важнаго предмета, какъ Словесность, лишали преподавателя возможности основательно заняться съ учениками его изученіемъ, а потому они и выходили изъ гимназіи круглыми невѣждами въ русской литературѣ, не говоря уже о литературахъ иностранныхъ, и не получивъ твердыхъ основаній, извращали свой вкусъ чтеніемъ книгъ, случайно попавшихъ имъ въ руки.

Рѣчь моя не лишена нѣкотораго значенія еще въ одномъ отношеніи, именно: какъ продукта теоріи 40-хъ годовъ, исто.?- кователемъ и поборникомь которой былъ нѣкоторое время нашъ знаменитый критикъ Бѣлинскій, отвергавшій въ чисто художе- ственныхъ произведеніяхъ чуждыя искусству цѣли—тенденціоз- ность. Взглядъ Бѣлинскаго на значеніе искусства, долженству- ющаго служить само себѣ цѣлью (искусство для искусства), пу- темъ журналистики усвоевъ цѣлымъ поколѣніемь людей 40-хъ годовъ. Проникнутый до мозга костей этими взглядами, я не могъ не написать такой рѣчи, которая бы „не пахла небомъ“.Въ 1846 году, какъ извѣстно, по мысли профессора Косто­марова въ Кіевѣ возникло Кирилло-Меоодіевское братство... Въ тоже самое время люди съ научнымъ нанравленіемъ, не будучи его членами и даже не подозрѣвая о его существовали, но увлеченные общимъ пробужденіемъ славянскихъ народностей и движимые любовію къ своему родному, усердно стали зани­маться изученіемъ исторіи и язывовъ славянскаго корня, какъ наукою, и если нѣкоторые изъ нихъ сближались съ членами Кирилло-Меѳодіевскаго братства, то единственно по случайно­му знакомству съ ними, по однородности ученыхъ занятій, безъ всякаго отношенія къ политическимъ тенденціямъ, если тако- выя существовали. Къ такого рода любителямъ родной старины въ оное время принадлежалъ и я.


Плодами моихъ занятій въ этомъ направлены были немно- гія монографіи по псторіи Малороссы, не попавшія однакожъ въ печать и уничтоженныя, страха ради Іудейска, да нѣсколь- ко стихотвореній, навѣянныхъ чтеніемъ лѣтописей, думъ и пѣсенъ.

Весь 184в/4, учебный годъ быль мною посвященъ изученію искусствъ и поэзіи. Я забылъ всѣ дрязги обыденной жизни, пол­ной низкихъ интригъ, сплетенъ, ненужной жестокости, произво­ла и самодурства: мнѣ стали менѣе чувствительны эти поминут­ные булавочные уколы, которыми съ ядоватымъ ехидствомъ не переставалъ уязвлять меня неутомимый антагонисгъ мой.


Около этого времени на страницахъ „Современника*1 по­явилось одно изъ раннихъ произведены послѣдняго Могикана на­шей беллетристики 40-хъ годовъ—„Обыкновенная исторія“.

Въ романѣ этомъ Гончаровъ задался цѣлію изобразить два контраста: человѣка положительнаго, руководящегося опытомъ, и юношу—идеалиста, едва вступившаго въ жизнь и принима­ющая мечту за дѣйствительность. Одинъ дѣйствуетъ по раз- счетамъ ума, другой по влеченію сердца: одинъ поступаетъ ум­но, по строго обдуманному плану, другой не хочетъ знать ни­какой логики и дѣлаетъ одни глупости.

Съ первыхъ же главъ романа Е. Я—чъ отъ души полю- билъ «своего двойника, дядюшку Петра Ивановича, и сталъ каж­дому встрѣчному прославлять практическій умъ его, умѣнье на­живать деньгу: въ племянникѣ же его Сашѣ Адуевѣ, пріѣхав- шемъ въ столицу дѣлать карьеру, онъ видѣлъ лишь пустого меч­тателя, находя въ немъ большое сходство со мною. При вся- комъ удобномъ и неудобчомъ случаѣ онъ заводилъ со мною рѣчь о романѣ Гончарова и весьма не тонкими намеками, ,из- дѣваясь надъ увлеченіями Адуева младшаго, старался выста­вить мою личность въ смѣшномъ видѣ, на ыотѣху своимъ креагу- рамъ. Между тѣмъ герой „Обыкновенной исторіи“ продолжалъ свои романическія похожденія, пока не перебѣеился, и вотъ получается N „Современника” съ послѣдними главами романа, изъ котормхъ Зимовской узнаетъ, что двойникъ егоПетръ Ивановичъ съ своей практической житейской мудростью остался въ ду- ракахъ, а мечтатель и племянникъ, заплагивъ долгъ юности, не только пересталъ нуждаться въ наставленіяхъ своего мен­тора, но и самъ могъ научить его кой-чему. Директоръ скон­фузился и пересталъ мнѣ надоѣдать своими острогами..


Обнаруженіе Кирилло-Меѳодіевскаго братства повлекло за собой увольненіе попечителя Траскина. Въ дополненіе къ тому, что сказано мною прежде о дѣятельности этого безпримѣрнаго администратора 1), я считаю не лишнимъ, для болѣе полной характеристики лица, коснуться его служебной карьеры до яа- значенія попечителемъ.

По выходѣ изъ военной академіи, А. С. Траскинъ провелъ первоначальную свою службу въ военномъ министерствѣ. Съ молодыхъ лѣтъ онъ отличался чудовищной толщиной; лукуллов- скій столъ, вино и женщины составляли главную задачу его жизни. Серьезнаго образованія онъ не имѣлъ; свѣтскій лоскъ, буфонство и французский языкъ сдѣлали его домашнимъ чело- вѣкомъ въ семействѣ военнаго министра Чернышева, который женилъ толстяка на красавицѣ—побочной дочери кн. Куракина, но она скоро умерла. Въ 1842 году, въ чинѣ полковника, Траскинъ назначенъ начальникомъ штаба на Кавккзъ, но такъ какъ комплекція его не переносила тамошняго климата, то онъ просилъ министра о переводѣ въ болѣе умѣренную полосу, и вотъ Александръ Семеновичъ—попечитель Кіевскаго учебнаго округа, къ великому неудовольствію Бибикова, который еще раньше задался цѣлію соединить въ своей особѣ управленіе учебнымъ округомъ съ генералъ-губернаторствомъ. Такъ, еще въ 1845 году, сдавъ кн. Давыдова въ сенатъ, онъ разсчитывалъ получить же­лаемое, но министру Уварову на сей разъ удалось отстоять обычный порядокъ унравленія учебнымъ округомъ черезъ по­печителя, на постъ котораго, по протекціи Чернышева и на- значенъ генералъ-маіоръ Траскинъ.


Но по увольненіи его, управленіе округомъ перешло, на- конецъ, къ начальнику края Д. Г. Бибикову. Случилось это въ 1848 году, памятномъ не для одной Россіи...

(Продолженіе слѣдуетъ).

ХУ Ск. „Кіев. Стар.“ 1883 г. Л* 2.